Выскажите мнение

Ваше мнение о законе О социальном патронате?
 

Поиск

Рекомендуем посетить

Баннер
Баннер
Баннер
Баннер
Баннер
Баннер
Баннер
Баннер
Баннер
Баннер
Баннер

На сайте

Сейчас 97 гостей онлайн

Счётчик посещений


Подключите RSS

Культурологический анализ форсайт-проекта "Детство 2030". Часть четвёртая Печать E-mail
22.02.2011 12:15

Хотя проект называется «Детство 2030», определения детства в нём нет. Помня анализ понятия «человеческий капитал», можно предположить, что отсутствие определения - это значимый факт. Попытаемся разобраться, в чём тут дело.

Словари понимают под детством период развития в жизни ребёнка от рождения до подросткового возраста, т.е. до 11-12 лет. Т.е., согласно исходному смыслу слова, детство индивидуально. В обыденном языке детство неотрывно прикреплено к субъекту - оно всегда чьё-то: моё, его, ваше... Рассуждения о детстве вообще стали возможны лишь с развитием социальных наук. Возникло социальное измерение детства, которое строится, прежде всего, вокруг вопроса о воспитании детей.

Открытие детства как социального объекта сопровождалось эффектом определённой исторической аберрации. Первые исследователи истории детства Филипп Арьес (он упоминается в документах проекта - «Статья», стр.9) и Ллойд де Мос были склонны считать, что восприятие периода детства в традиционных обществах сущностно отличалось от того, что мы имеем сегодня. Арьес в своей работе «Ребёнок и семейная жизнь при старом порядке» предположил, что до Нового времени детство не воспринималось как этап развития, уникальный по своим психологическим и эмоциональным потребностям (см.:http://dic.academic.ru/dic.nsf/enc_colier/3733/ ). Де Мос также относит начало понимания потребностей ребёнка лишь к XVIII веку, а до того, по его мнению, в отношении детей взрослые были в лучшем случае отстранёнными и безразличными, а в худшем - видели в детях объект для агрессии и насилия. Таким образом, выстраивается прогрессистская историческая модель: развитие общества приводит к качественному улучшению детства.

Такая модель, безусловно, греет сердце многим желающим отрешиться от наследия прошлого (выражение «старый порядок» в названии книги Арьеса - весьма красноречивая иллюстрация подобного настроения), однако очевидно ошибочна. В традиционной культуре дети всегда воспринимались как благорасположение Высшей Силы, а бездетность - как наказание свыше. «Вот наследие от Господа: дети; награда от Него - плодчрева», сказано в книге псалмов (Пс. 126:3). Стоит прислушаться, как Иисус Христос описывает чувства матери от рождения ребёнка, чтобы понять, что в древности также любили детей, как и мы сегодня:

Женщина, когда рождает, терпит скорбь, потому что пришел час ее; но когда родит младенца, уже не помнит скорби от радости, потому что родился человек в мир. (Иоанн. 16:21)

Это - материнская любовь. Отцовская любовь присутствует в столь же понятной любой аудитории сцене из притчи о блудном сыне. На вопрос старшего сына, вернувшегося с поля, о причине праздника в доме, работник отвечает, как бы разъясняя само собой разумеющееся: «брат твой пришел, и отец твой заколол откормленного теленка, потому что принял его здоровым». (Лк, 5:27).

Любовь к детям настолько естественна, что даже как-то неудобно доказывать её существование. Почему же возникла идея о неполноценности отношения к детям в прошлые эпохи?

Думается, что причина аберрации - как раз в историческом отсутствии социального измерения детства. О воспитании детей говорили и в прошлом, но речь всегда шла о воспитании чьих-то детей. Выделение же детства в качестве класса социальных явлений, рассматриваемых обособленно, произошло сравнительно недавно. Можно сказать, что ранее детства в том смысле, что вкладывает в него современная социальная наука, просто не существовало.

Впрочем, авторы анализируемого нами проекта свидетельствуют, что в России проблемы с детством есть и сегодня:

Детство как комплексный объект отсутствует: эксперты распределены по профессиональным сферам, в значительной степени ангажированы и не включены в коммуникацию по поводу детства. Они могут дать узкий ответ о детстве исходя из своей предметной области, но не могут ответить на вопрос, что такое детство в целом. ( «Статья», стр. 7)

Кстати, вот и первая причина, почему нет определения детства в проекте. Объект отсутствует. Думается, что при случае авторы проекта охотно озвучили бы эту причину. Она удобна: из того, что объекта нет, легко заключить о несовершенстве текущей ситуации. Нет детства как комплексного объекта, значит общество неполноценно.

То, что с точки зрения прогрессистской модели российское общество может быть интерпретировано как неполноценное, доказывает, что оно ещё во многом сохраняет специфику традиционной культуры. И как в любом традиционном обществе, несмотря на отсутствие детства в виде специально обозначенного предмета общественного внимания, у нас есть дети как часть нашей личной и социальной жизни. И у этих детей есть детство - в том самом словарном, изначальном смысле: возрастной интервал от рождения до превращения в подростка.

Почему же проект переступает через это детство и ни слова не говорит о нём? Почему в проект не попало возрастное определение детства, столь употребляемое в психологии и педагогике?

Субъективное восприятие детства авторов проекта не интересует. Это для каждого из нас детство может быть трудным или счастливым, но всё равно - единственной и неповторимой эпохой обретения мира. Мы ценим своё детство, потому что в нём - наше начало, мы все родом из детства. Для авторов «Детства 2030» эта ценность сомнительна: её не извлечёшь из личной истории, не измеришь в деньгах, не сделаешь целью или гарантией инвестиций.

Более того, пока мы рассматриваем детство в первую очередь как нечто, принадлежащее личности, с ним сложно оперировать на уровне общества. Любые заданные в социуме установки в отношении детства могут быть восприняты как вмешательство в частную жизнь. Поэтому для тех, кто хочет использовать его в качестве инструмента политики или идеологии, крайне необходимо осуществить процедуру отчуждения детства.

Под отчуждением детства я предлагаю понимать принудительное навязывание обществу социального измерения детства. Инициаторами отчуждения выступают публично активные и прогрессистско-ориентированные группы, в нашем случае - команда фонда «Моё поколение». В результате детство изымается из сферы приватности и рассматривается исключительно как социальное явление. Субъектом детства становятся не отдельные люди, а общество. От имени общества создаются форматы, в которых реализуется детство. Наиболее «прогрессивные» из этих форматов определяются как базовые, рекомендуемые, а впоследствии, возможно, и обязательные. Чем выше степень отчуждения, тем больше в семью, родителям приходит требований от имени общества по организации детства.

Здесь надо сказать (вернее, напомнить), что не всегда то, что говорится от имени общества, составляет мнение большинства или соответствует его интересам. Немногие из нас имеют возможность делать публичные высказывания, то есть высказывания, обладающие социальной значимостью. Для того чтобы иметь такую возможность, надо занимать определённое место в публичной среде. Люди, занимающие такие места, в терминах форсайт-проектирования являются стейкхолдерами для социальных проектов. Достаточно контролировать большинство из них, чтобы публичное пространство заговорило твоим языком.

Самая большая опасность отчуждения детства в том, что оно легко переходит в отчуждение детей. В традиционном обществе ответ на вопрос «чьи дети?» всегда будет один - родителей. В обществе с отчуждённым детством не всё так однозначно.

Если субъектом самого детства является общество - оно определяет его формат, обеспечивает финансово и институционально, осуществляет контроль за соблюдением прав детей, то не следует удивляться, когда однажды право такого общества на детей будет признано более приоритетным, чем право родителей. В детство были сделаны инвестиции, следовательно, родители не должны стоять на пути возврата средств. «Правильные» родители должны понимать, что они сами в прошлом, а дети принадлежат будущему (изящная манипуляторская формулировка, означающая, что дети больше не ваши), а потому обязаны мириться с отчуждением. У нежелающих мириться детей можно будет экспроприировать.

Вся эта терминология вполне уместна и соответствует описываемым явлениям. Там, где дети признаны капиталом, разумно пользоваться понятиями политэкономии капитализма.

Итак, авторы проекта не могли дать детству возрастное определение, поскольку оно работает против них. Но есть и третья причина, почему в проекте нет определения детства.

Детство не является объектом в том смысле, в котором мы считаем объектом какую-либо вещь. Существование вещи объективно именно потому, что она может существовать вне нас и без нас. Когда мы пересекаемся с вещью, мы вступаем во взаимодействие, и результаты этого взаимодействия могут быть описаны. Таким образом, мы получаем описание вещи. Это описание важно для нас, но для вещи оно безразлично. Вне зависимости от того, как мы описали вещь, она продолжит своё существование такой, какой она есть на самом деле.

В социальном мире взаимоотношения описания и его объекта гораздо сложнее. Мы описываем нечто, частью чего являемся. Мы описываем государство, но сами являемся гражданами одного из государств. От того, как мы определим существенное в нашем описании, будет зависеть и то, что окажется существенным в нашей жизни. Если мы определим степень политической свободы в качестве базового показателя, мы вынуждены будем ответить и на вопрос, а какова наша конкретно-историческая степень свободы. Она может оказаться неудовлетворительной. В любом случае, даже если мы не будем делать из этого каких-то практических выводов, наше исследование затронет нас напрямую.

В примере с государством описание может воздействовать на объект (с помощью соответствующего описания можно стимулировать нужные изменения), но всё же сам объект существует и вне описания. Государство в истории существовало и до первой теории государства.

Но есть целый класс социальных объектов, чьё существование задаётся именно описанием. Например, здравоохранение. Всегда были больные, и в любую эпоху их лечили с той или иной эффективностью. Всё это укладывается в понятие медицины, которая является реальным социальным объектом (то есть объектом, чья зависимость от описания проявляется в конкретных формах существования, но не в самом факте этого существования). Здравоохранение же как институциональная деятельность по поддержанию здоровья граждан государства появляется тогда, когда возникает осознание необходимости такой деятельности, т.е. само понятие здравоохранения. От того, как сформулировано понятие, полностью зависит то, что составит его объект. Что мы включим в понятие здравоохранение, то в дальнейшем и будем наблюдать при его анализе.

Детство (в его социальном измерении) является как раз таким институциональным объектом. Всё, что мы потом сможем сказать о детстве, будет определяться тем, как мы изначально его определили (конституировали). Но авторам «Детства 2030» не хочется этого признавать. Ведь это означает, что объект «детство», в сущности, условен. Нет никакой предопределённости того или иного понимания детства.

То будущее, готовиться к которому призывают авторы проекта, построено вокруг принятого ими понимания детства, а если вдруг содержание детства будет определено иначе, то и о будущем такого детства придётся говорить на другом языке, в котором понятию человеческого капитала просто не останется места.

Чтобы сохранить нужное понимание детства, авторы проекта усложняют картину, выстраивая двухуровневую структуру. Внешний уровень здесь выполняет функцию амортизатора. Он должен принять на себя всю вариативность, чтобы ядро - собственно детство - воспринималось как нечто объективно данное, то есть независящее от наших предпочтений. На роль амортизатора авторы «Детства 2030» назначили модное, но не очень определённое понятие «дискурс».

Под дискурсом в широком смысле этого слова обычно понимается многосторонняя коммуникация, объединённая единым контекстом; дискурс включает в себя отличительные черты и правила построения текстов, возникающих в процессе этой коммуникации, собственно тексты и правила самой коммуникации. Так, например, говорят о дискурсе русской философии, подразумевая специфическую стилистику и тематику текстов русских философов, а также то, что их тексты действительно относятся к философии.

В узком смысле слово «дискурс» может означать совокупность текстов или стилистику изложения.

В «Детстве 2030» дискурс вводится следующим образом:

Дискурс - понятие, которое используется для анализа социокультурных феноменов. Феноменов, которые формируются в зависимости от того, какие в обществе распространены представления. Представления формируют те или иные объекты социальной жизни и структурирующие способы действия и понимания, которые применяются по отношению к ним, определяя границы допустимого или недопустимого действия и размышления. ( «Статья», Примечание 14, стр. 10)

Если этот текст читать очень внимательно, то мы увидим, что он описывает проблему довольно корректно. Действительно, дискурс - это понятие, которое используется для описания социокультурных феноменов. Действительно, как мы только что выяснили, ряд социокультурных феноменов - выше они были названы институциональными объектами - формируются в зависимости от того, что мы в них вкладываем (или словами цитаты: в зависимости от того, какие в обществе распространены представления). Авторы проекта вынуждены признать, что есть объекты, которые формируются с помощью представлений.

Но это признание спрятано в примечание (в сноску) и сделано отнюдь не в явном виде. Вроде бы сказано всё, но о главном - ни слова: о том, что детство как раз и есть феномен, образуемый вложенными в него нашими представлениями, предлагается догадаться самым сообразительным. А для того, чтобы окончательно запутать дело, текст сноски построен лингвистически ужасно: в начале - фразы-обрубки, нарушающие связность изложения; в конце - запутанное и неудобочитаемое длинное предложение.

Что же увидит читатель, перескочивший по сноске, если у него не хватит времени и решимости разбираться в этой сложной конструкции? Поскольку сноска стоит у слова дискурс, беглый просмотр примечания оставит ощущение, что всё, что здесь сказано, относится именно к дискурсу. Тогда как к дискурсу относится только первая фраза, кстати, так и не позволяющая понять, что же такое дискурс. Всё это сделано специально, чтобы, не сказав ни единого слова прямой лжи, заставить читателя соотносить варианты именно с дискурсом, а не с собственно детством.

Далее («Статья», стр. 10-12) следует перебор возможных дискурсов о детстве: «традиционалистский», «оградительное (или охранное) детство», «прикольное детство», «компетентное детство». Отмечается, что существующее российское общество склонно к первым двум дискурсам, и если это оставить без изменений, то «тема детства как человеческого потенциала, как сферы вложения капитала, как зоны приложения усилий в существующем российском дискурсе оказывается закрыта». (стр.12)

Авторы проекта хотят заставить нас принять установку, что детство и капитал взаимосвязаны, что детство требует вложений капитала как государственной политики. Чтобы мы не усомнились в положительной оценке этой связи, рядом со словами о капитале стоят другие возможные характеристики, с которыми большинство из нас уже точно согласны. Мы привыкли считать, что забота о человеческом потенциале - благо. Также мы уверены, что без приложения усилий ничего хорошего не достичь. Перечисление через запятую в данном случае приравнивает всё это друг к другу. Данная фраза формирует у нас представление, что приложение усилий, забота о человеческом потенциале и вложения капитала - это одно и то же. Капитал поставлен в серёдку, в самое незаметное место, чтобы положительное восприятие первого и последнего пункта было перенесено и на него.

Рассматриваемая фраза вроде бы допускает возможность отрыва детства от капитала. Авторы проекта демонстрируют непредопределённость будущего. Они убеждают нас в необходимости правильного выбора: «очевидно, что, если Россия стремится участвовать в инновационной экономике и вступать в конкурентную борьбу с развитыми странами, то подобное отношение к детству является преградой». (Стр. 12).

Однако, всё это - манипуляция. Не дав детству определения, но с помощью последовательного употребления в нужных контекстах, нагрузив это слово вполне определёнными смыслами, нас подталкивают к выводам, которые благодаря этому становятся очевидными. Между тем, если бы определение детства было сформулировано открыто, то мы могли бы его оспорить; лишённые этой возможности, мы вынуждены понимать детство так, как оно нам здесь подаётся.

Для примера сравним два возможных определения детства.

Детство - это формируемая и регулируемая с помощью государственного законодательства система общественных институтов, занимающаяся детьми.

Детство - это социальная сфера, в которой находятся дети до достижения ими возраста принятия первых самостоятельных решений.

Если не задумываться, оба определения кажутся одинаково приемлемыми, хотя первое выглядит более конкретным и содержательным, а второе - как-то «размазано».

Такое впечатление складывается, потому что нас уже приучили к восприятию детства в духе первого определения. Оно концентрирует наше внимание на том, что детство реализуется с помощью системы институтов.

Семья при таком подходе - не более чем один из таких институтов, наряду с которым обязательно существуют и другие. Взаимоотношения между институтами определяются не каким-нибудь естественным порядком вещей, а законодательно, т.е. устанавливаются государственной властью.

Захочет власть поставить семью в условия жёсткого надзора со стороны ювенальной юстиции, - его право. Дети в такой системе - лишь некий субстрат, в отношении которого принимаются управленческие решения. Для человека, придерживающегося этого определения, вполне закономерен вопрос: для чего дети? Если общество тратит свои усилия, чтобы заниматься детьми, значит обществу это зачем-нибудь нужно.


Автор: Андрей Карпов

Источник:



Часть седьмая Часть шестая Часть пятая Часть четвёртая Часть третья Часть вторая Часть первая